Мария вошла в кабинет с видом человека, который несёт хрустальную вазу по гололёду. Каждый шаг - напряжение. Ей было под сорок, но усталость на лице казалась старше.

- Мой сын меня ненавидит, - сказала она, едва опустившись в кресло. В её глазах не было ни боли, ни обиды. Только холодный, отстранённый анализ провала. - Я не справляюсь. Не с ним. С собой. Я делаю всё, что положено хорошей матери. Готовлю полезные завтраки, слежу за расписанием, наняла репетиторов, а он их прогоняет. Я пытаюсь говорить - он уходит в свою комнату.

В кабинет ввалился не человек, а ходячий производственный план. Назовём его Артём. Ему где-то под сорок, и у него собственное небольшое производство. Это не просто бизнес, а его «третий ребёнок», только самый прожорливый и беспокойный. Он говорил, глядя куда-то мимо меня, отчеканивая фразы как будто забивает гвозди:

- С утра до ночи тушу пожары. Цех встал - бегу искать запчасти. Бухгалтерша плачет из-за проверки - успокаиваю. Клиент срывает поставку - умоляю. А прихожу домой - там тихий ужас. Жена молча ужин ставит. Дети в телефонах. Я пытаюсь спросить, как дела, а мне односложно. Будто я в их дом пришёл на час, а они не знают, о чём со мной говорить. Чувствую себя деталью, которую не знают куда прикрутить. Ненужной, но пока необходимой.

Она сидела напротив, сжимая в руках бумажный стаканчик с чаем, который уже остыл. Ей было сорок два, но в моменты молчания её лицо приобретало чёткие, почти детские черты - как у девочки, которую оставили ждать в прихожей и забыли. Назовём её Катя.

- У меня часики тикают, понимаете? - начала она, и её взгляд метнулся к окну, будто она искала там циферблат огромных небесных часов.
- Причем физически. Каждое утро просыпаюсь и чувствую, как что-то щёлкает внутри. Как будто я что-то недобрала, не заслуживаю обычного человеческого счастья. Неужели я так многого хочу?